Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

«внешней Росии» (наиболее распространенная точка зрения в историографии проблемы), скорее всего, «Немогард», так как там Константин упоминает князя «Сфендослава, сына Ингора, архонта Росии». Не исключено и отождествление с другими областями, где (не по Константину VII, но по ПВЛ и договорам с греками) сидят русские князья или их «мужи» (например, Ростов).

Второй вариант — «легендарный». В отличие от В.Я. Петрухина (Петрухин, 1982), считавшего Артанию исключительно плодом литературно-фольклорного процесса, мы полагаем возможным на уровне очень осторожной гипотезы связать «Арсу» с мифической прародиной всех русов-скандинавов — страной Асов за «Танаквисле» (Доном)[131] и ее центром — Асгардом (Снорри Стурлусон, 1980. С. 11). Данное сообщение «Саги об Инглингах» может быть дальней реминисценцией лишь на державу готов со столицей в горах Крыма и навеяно теми же мотивами, что и упоминание Архейма на Днепре «Саги о Хервер и конунге Хейдреке» (Древнерусские города… 1987. С. 154–155). Упомянутый в этой саге Хлед, герой одноименной песни «Старшей Эдды», восходящей к эпохе «великого переселения народов» (IV–V в.), воевал в «Ессурских горах» с конунгом Хрейдготаланда Ангантюром (Старшая Эдда, 1975. С. 354–356). Сразу после гуннов упоминаются хредготы в «Видсиде» (Древнеанглийская поэзия. 1982. С. 17), а Тиодрик (Теодорих готский) на руническом Рекс ком камне IX в. называется «морским конунгом», правившим на берегу Хрейдмара. «Хрейд-море» иногда читается как «рейз-море» (Лебедев, 1985. С. 156; 1988. С. 95), а хредготы, соответственно, как «рейзготы» (hreid — «слава»), связывающиеся с «русью» в аспекте происхождения последнего названия (Будилович, 1890. С. 118–119; Васильевский, 1915. С. 272). Контакты готов при Эрманарихе, отрицательном герое германской средневековой поэзии, с росомонами (независимо от этнической природы последних) также можно поставить в зависимость с происхождением названия «русь» в зоне ранних гото-славяно-финно-иранских и иных контактов (Лебедев, 1988). Пожалуй, не следует далее вдаваться в лингвистические тонкости; нам хотелось только подчеркнуть возможную давнюю связь в германском эпическом сознании слов-созвучий — более поздним Арсе (Арте) и Руси (Русь, Rws, Rup, Rhos), причем первая выступает как часть последней.

В свою очередь, именно в зоне достаточно стабильных скандинаво-русско-хазарских контактов, где в основном и получали информацию ал-Истахри и Ибн Хаукаль, и могла «родиться» отчасти легендарная, отчасти реальная Арса (Арта)[132].

В этой связи мы выдвигаем вариант интерпретации Арсы в качестве реальной прародины (или временного, но компактного места обитания) русов (не всех скандинавов и не обязательно только скандинавов) до включения их в процессы образования Древнерусского государства. Вероятно, решение этого вопроса связано с локализацией «острова русов» 1-й традиции восточных источников. Не углубляясь в эту проблему, не менее многозначную и запутанную, чем вопрос об Арте, позволим высказать только свое личное отношение к ней, не выдвигая новых концепций. Единственным соответствующим реалиям Восточной Европы середины и третьей четверти IX в. представляется, на наш взгляд, сопоставление «острова русов» (а в этой связи, возможно, и Арты) с волостью Ладоги, с будущим ярлством Альдейгьюборга[133]. Хотя название этого города имеет, по мнению большинства исследователей, финно-угорские корни, но его уже древнерусское название, появившееся не позднее 870 г. (Шрамм, 1994. С. 148), успело, вероятно, по очень давней концепции Френа, найти отражение в произведении ал-Масуди как один из русских племенных этнонимов («лудагана») (Коковцов, 1996. С. 622).

Наиболее последовательно, хотя и имплицитно, идея о соотнесении городской округи Ладоги с территорией первоначального расселения русов на севере Восточной Европы, в окружении болот и чуждого финно-угорского населения изложена у Г.С. Лебедева (Лебедев, 19856. С. 199–217). Она переплетается с толкованием топонима «Холмгард» как «Город на острове» (Там же. С. 219; Мельникова, 1977. С. 208; Андрощук, 1991). Последний, впрочем, отождествляет «остров» восточных источников не только с Поволховьем, но со всей той частью Восточной Европы, которая была освоена русью-скандинавами. Три же центра второй «восточной традиции» находятся внутри его и соотносятся, соответственно, с Поднепровьем, Поволховьем и Поволжьем (Андрощук, 1991а. С. 6).

Слабость нашей концепции в этом звене не в том, что Асгард и Архейм — плоды эпоса (они как раз могли иметь реальные соответствия), а Ладога — факт источников, а в том, что они находятся по разные стороны Восточной Европы — в «Понто-Каспийской» и «Циркумбалтийской» ее зонах (Лебедев, 1988). Последнее противоречие, впрочем, снимается, если убрать отождествление Арсании с «островом русов» как их общей прародиной. Как уже говорилось, у нас нет отдельной аргументированной точки зрения о местоположении и степени реальности указанного острова.

Типологически Русь конца IX — середины X в. наиболее близка, как уже отмечалось (Шинаков, 1993), территориально — (этно)политической структуре Первого Болгарского царства в VIII в. (до реформ Крума и Омуртага). В частности, бросается в глаза достаточно редкая деталь формы государственности: деление последней на «внутреннюю» (столица и ее округа) и «внешнюю землю»[134] (в том числе «славинии»). В последних было два уровня власти: «внешние бояре», назначаемые ханом (по крайней мере, с правления Крума), а также местные князья и старейшины-жупаны (История Болгарии, 1987. С. 56; Тыпкова-Заимова, 1991а. С. 138; Койчева, Кочев, 1991. С. 81, 86; Литаврин, Наумов, 1991. С. 238; Койчева, 1987. С. 152). Впрочем, «ярко выраженная дуалистическая структура» (Литаврин, Наумов, 1991. С. 238) присуща не только двухуровневой форме государственности, но и так называемым «полукочевым» государствам в целом, образованным путем завоевания (без последующего компромисса и договора, как в Болгарии и на Руси) чаще земледельческих, но всегда инородных областей, без сохранения их самоуправления. Это — корпоративно-эксплуататорская форма государственности, частным случаем которой можно считать «полукочевые государства», в том числе контактировавшие с Русью (или ее частями до образования единого государства): Аварский каганат и Венгерское объединение IX в.

Русь типологически ближе к Болгарии, хотя отличается от нее меньшей численностью членов «верхнего уровня» власти, его большей корпоративной сплоченностью и скорее социальной, чем этнической природой. Так, «рядовые» протоболгары «не принадлежали к привилегированному слою», в то время как славянская знать «нижнего уровня» пользовалась значительной независимостью и влиянием, хотя верховная власть традиционно сосредоточивалась лишь у протоболгарской аристократии. В этом аспекте Русь несколько ближе к Аварскому каганату, чем к Болгарии: в нем аварское ядро в целом составляло высший господствующий слой (см., например: Краткая история Болгарии, 1987. С. 44; Авенариус, 1991; Кланица, 1987). Дуализм власти, ее «двухуровневость» на Руси были подмечены по материалам археологии в известной теории конца 70-х и середины 80-х гг. XX в. «пар городов», альтернативной концепции их переноса. В соответствии с ней каждому наиболее значительному племенному граду, центру союза племен или княжества, противостоял, контролируя и град, и одновременно путь общегосударственного значения, а также сбор дани, опорный пункт формирующейся государственной (великокняжеской) власти (погост, дружинный лагерь) (Петрухин, Пушкина, 1979; Шинаков, 1987а, б; 1993в; 2008в; Леонтьев, 1986, 1988). Расстояние между двумя разнофункциональными предгородскими центрами (Мельникова, Петрухин, 1986а, б)